МОИ СТАТЬИ:


КОНТАКТЫ:



ДРУЗЬЯ:


Адам Соломонович Стратиевский

А. Фролов
март 2013
Опубликовано в кн. «Адам Соломонович Стратиевский: книга памяти», СПб, 2016 под названием «Мы, адамовцы, тянулись к его вершинам».

В ночь на 2 марта не стало Адама Соломоновича Стратиевского.

В романе В. Набокова «Дар» мне сразу запомнилась фраза главного героя о своём отце: «Мой отец … не только многому меня научил, но ещё поставил самую мою мысль по правилам своей школы, как ставится голос или рука». Когда я это прочитал, то тут же вспомнил Адама Соломоновича.

Мы поступили в училище Римского-Корсакова, 1 сентября пришли на занятия и сразу же были пойманы — другого слова не подберёшь — невысоким и крайне энергичным человеком с рыжеватой «мефистофельской» эспаньолкой интеллигента и в потёртом пиджачке мастерового. Ещё не зная, кто он и что он, мы получили от него жёсткие инструкции: такое-то время в такие-то дни недели не занимать никакими индивидуальными занятиями. А также попросил каждого принести на первое занятие по музлитературе любую симфоническую партитуру.

Для тех, кто не знаком со спецификой музыкального обучения, поясню, что помимо лекций, идущих по общему расписанию, которых сравнительно немного, есть ещё масса индивидуальных занятий (фортепиано, композиция, гармония — и т.д.), которые планируются, исходя из индивидуального расписания конкретных педагогов.

Адам Соломонович вёл у нас гармонию и музлитературу, и расписанием он распорядился своеобразно. Нам было положено 4 часа музлитературы, 2 часа общей (лекционной) гармонии и на каждого по часу индивидуальной гармонии (а было нас в группе 6 человек).

Гармонию он не разделял на лекционную и индивидуальную. Адам Соломонович собирал нас всех шестерых вокруг рояля, вызывал нас по очереди играть цифровки и модуляции, проверял «по кругу» наши задачки, потом анализировал с нами классические произведения, в которых находились какие-нибудь «изюминки», и вот они-то и оказывались новой темой в нашем курсе.

Ещё он писал что-то вроде рукописного учебника, выдавал нам пронумерованные двойные тетрадные листочки и просил переписывать страница в страницу.

А оставшиеся 6 часов нашего индивидуального времени он использовал на дополнительные «пары» по гармонии и музлитературе (4 часа) и резерв (2 часа), который он называл «гармонией для дураков» и иногда говорил:

— На «гармонию для дураков» приходят Катя и Алим…

— На «гармонию для дураков» приходят Катя, Алим, Андрей и Лена…

— На «гармонию для дураков» приходят все…

***

Вскоре после того первосентябрьского «захвата» состоялась вводная лекция по музлитературе. Помню, что речь шла о внутреннем устройстве музыкальной ткани и о претворении этого устройства в оркестре (для чего и понадобились партитуры). Помню также, что, придя домой, я буквально пересказал эту лекцию целиком своим домашним.

Говорят, что когда-то, задолго до нашего поступления, Адам Соломонович был снисходителен и щедр на пятёрки. Мы застали его крайне жёстким и требовательным, скупым на высокие баллы. «Адамовы тройки с плюсом нашим пятёркам равны», — говорили студенты других групп.

Но при этом он оставался по-настоящему добрым. Приведу один пример. Я получил по гармонии и музлитературе тройки с плюсом, выставленные в зачётке. С двумя тройками стипендию не давали. И вот приходит день выдачи стипендии.

— Андрюшка, ты чего стёпку не получил?

— Да мне не положено.

— А я тебя сейчас только что в списках видела.

Оказывается, в ведомости Адам Соломонович «подарил» мне четвёрки, чтобы не лишать стипендии.

Вообще у Адама Соломоновича была своя система оценок. Мы как-то подглядели его «тайную тетрадочку» с нашими «досье». Помню своё — оно, пожалуй, оказалось самым колоритным:

Оценка

Моя оценка

Успехи

Прилежание

4+

3-

5+

2

Ругал нас Адам Соломонович часто. Хвалил крайне редко. Иногда скупо отмечал какую-то удачную мысль в ответе или интересный поворот в задаче. Поэтому я безумно горжусь тем, что дважды в жизни он меня по-настоящему похвалил.

Первый раз это было в училище. Проходил всероссийский конкурс училищ по сольфеджио, гармонии и музлитературе. Я участвовал в музлитературе, для этого нужно было написать работу на одну из заданных тем. Работы собирал и рецензировал Адам Соломонович. После того, как я сдал работу, раздался звонок:

— Андрей, я звоню, чтобы сказать: таких работ мне ещё не приносили… (короткие гудки).

Второй раз случился несколько лет назад. Адам Соломонович уже давно жил в Израиле. Я написал два детских учебника по музлитературе. Моя однокурсница по училищу, живущая в Израиле, будучи в Петербурге, увидела и купила эти учебники. Дома она показала их Адаму Соломоновичу.

Вскоре был звонок из Израиля примерно с таким же текстом, что и предыдущий.

***

Обычно студенты не очень любят слишком требовательных преподавателей. Но мы все просто обожали Адама Соломоновича. Подозреваю, что все наши девушки были какое-то время влюблены в него. Думаю, секрет в том, что, будучи человеком острого, оригинального, яркого ума, огромных знаний, потрясающей музыкантской интуиции, он отличался удивительной человеческой скромностью и относился к нам, как к равным себе. И откровенно высказывался, когда мы «лажались», были недостойными самих себя. Мы чувствовали, что он воспримнимает нас всерьёз, тянулись к его вершинам.

Что касается музлитературы, педагогический «постулат» был у него один: высказывайте о музыке своё мнение, правильное, неправильное — не важно. Главное — сумейте его обосновать. В гармонии он много говорил о необходимости школы, ремесла, навыка, но всегда отмечал, когда мы решали задачи музыкально и мог ядовито высмеять формально верное, но немузыкальное решение. Помню, была задачка на сочинение простой трёхчастной формы. И одна девушка сочинила всё в одном монотонном ритме. Адам Соломонович поставил тетрадку на пюпитр и сыгрыл задачку, напевая всю её мелодию на слова: «Ты зачем меня, мама, породила? Ты зачем меня, мама, породила?» После этого обратился ко всем нам со своим сакраментальным:

— Видно, да?

Иногда у кого-то из нас Адам Соломонович находил в задачке что-то интересное. Тогда он мог прервать ход урока, послать кого-нибудь в библиотеку за несколькими конкретными произведениями и весь оставшийся урок анализировать, как интересно и необычно этот приём использовали классики. А в конце обычно добавлял:

— Но вам я это не рекомендую.

Иногда мы все, как один, приходили на гармонию неподготовленными. Адам Соломонович делал скучное лицо, и тоже посылал кого-нибудь из нас в библиотеку со списком нот — и начинался вдохновенный гармонический анализ Моцарта, Бетховена, Шуберта…

Но бывало и по-другому. Случалось, наша лень и тупость настолько его раздражали, что он нас просто выгонял:

— Сегодня я вас видеть не хочу.

Однажды после такого изгнания мы поднялись в коридор 3 этажа, сели там в кресла и затеяли какую-то весёлую игру. Вдруг, по какой-то надобности, на 3 этаж поднялся Адам Соломонович. Проходя мимо нас, он остановился и обронил:

— Милые мои идиоты…

***

Моё общение с Адамом Соломоновичем простиралось чуть дальше строго академического. Я был одним из немногих композиторов на теоретико-композиторском курсе, и мне посчастливилось пообщаться с ним и на предмет творчества.

Адам Соломонович и сам писал музыку, но, будучи в высшей степени требовательным к себе, относился к собственному творчеству достаточно скептически. Но не удержусь и расскажу один эпизод — не с ним, но с его музыкой.

Была у нас родственница, заядлая театралка. Как-то заходит она к нам и прямо с порога взволнованно кричит:

— Андрюша, ты не знаешь, кто такой А.Стратиевский?

Оказывается, недавно она посмотрела спектакль — «так себе, но музыка, музыка! Эту потрясающую музыку написал какой-то А.Стратиевский!»

Адам Соломонович обладал потрясающим чутьём угадывать истинный авторский замысел даже в самом сумбурном и безграмотном воплощении. Как-то мой преподаватель по специальности (замечательный педагог и композитор) Владимир Алексеевич Сапожников полностью забраковал один мой эскиз, к которому я относился очень трепетно. Я набрался смелости и показал эскиз Адаму Соломоновичу.

— Это действительно так плохо? — спросил я его.

— Смотря что вы из этого сделаете. Понимаете, нет музыки хорошей и плохой, есть музыка к месту и не к месту.

Дальше он стал рассуждать о том, что я на самом деле хотел сделать и почему у меня это не получилось. И это действительно было так! Он как бы вернул меня к самому себе. И когда я принёс Сапожникову переосмысленный эскиз, он сказал:

— Работайте дальше.

В его устах это была высшая похвала. А ещё он, усмехнувшись, добавил:

— Поработали и сделали конфетку из… этого самого.

Как-то на «гармонии для дураков» Адам Соломонович быстро всех отпустил, а меня оставил.

— Я хочу с вами, как с практикующим композитором, позаниматься полифонией. Не той, которую вы будете изучать на четвёртом курсе, а чисто практической.

Это длилось урока три. А потом снова всё вытеснила текущая суета нашей «дурацкой» гармонии. Но в меня навсегда запала мысль, что композиторская техника — это не просто «сумма правил».

***

Некоторые серенькие студенты жаловались, что они ничего не понимают из лекций Адама Соломоновича. Действительно, первое время мы не столько понимали, сколько были зачарованы тем, что он рассказывает. Но как-то незаметно и постепенно мы превращались из школяров в мыслящих людей, про тех кто занимался у Адама Соломоновича, говорили с уважением: «ну, это же адамовцы».

По-разному сложилась жизнь моих одногруппников, разные у нас были и способности, и склонности, и жизненные приоритеты. Но от «серости» Адам Соломонович вылечил нас всех.

Но серость бывает воинствующа и непреодолима. Наступило время перейти к самой драматичной и абсурдной части рассказа.

Не буду называть имён — главным образом потому, что я их не знаю. Кто-то, вероятно, лучше знает всю эту подноготную, но я никогда не был силён в интригах.

Мы были на третьем курсе. В училище ввели пропускную систему — как для студентов, так и для педагогов. Многие не таскали пропуска с собой, а оставляли их на вахте. Адам Соломонович тоже.

Приходит он на работу, вахтёрша требует пропуск. Он говорит, что пропуск у неё в столе, но она «знать ничего не знает» (ходят слухи, что она прошлась и по национальному вопросу, но я лично всего этого не слышал и не видел, у нас в этот день не было первой пары).

В общем, Адам Соломонович сам полез за ключом, она симулировала сердечный приступ, она же, как говорят, вызвала «скорую» и милицию, нашлись «свидетели» того, что Адам Соломонович «ударил» женщину — вот такой вот фарс. Воспринимается как фрагмент бездарного сериала. Однако это было. Как и потуги на «студенческие волнения», и экстренное общее собрание, на котором изложили этот фарс, и увольнение Адама Соломоновича «без права преподавания», и последующее его тапёрство во Дворце бракосочетаний, концертмейстерство в самодеятельном вокальном кружке, недолгое преподавание (разрешили-таки!) в джазовом училище и — наконец — отъезд в Израиль.

***

В училище я поступил таким же, как и большинство: школяром с зашоренными мозгами. Многие такими же и остаются на всю жизнь. Может быть, и со мной произошло бы то же самое, если бы не Адам Соломонович.

Несколько лет назад Адам Соломонович приезжал в Петербург, и мне посчастливилось снова с ним встретиться. Теперь его нет. Как нет и многих других моих учителей, родных, близких.

Когда я пишу музыку, то всегда руководствуюсь двумя афоризмами Адама Соломоновича:

«нет музыки хорошей и плохой, есть музыка к месту и не к месту»;

«хотите быть простым — будьте изысканны».

  [an error occurred while processing this directive]