М.Журавлёв. Композитор Андрей Фролов

СТАТЬИ ОБО МНЕ:


КОНТАКТЫ:



ДРУЗЬЯ:


Михаил Журавлёв

журнал «Эхо музыки»
№ 5, 1999

Композитор Андрей Фролов

Самое удивительное для меня то, что каждый раз его музыка находит отклик в сердцах совсем не искушенных слушателей. Мы ведь привыкли к чему? — к тому, что новейшая музыка и по своему языку, и по своему, если так можно выразиться, информационному содержанию, и по многим другим параметрам резко отделена от сегодняшнего слушателя. Она словно нарочито дистанцируется от него. И слушатель платит взаимностью. Кого собирают залы на фестивалях современной музыки, если на афише нет имен «авторитетов»? Разумеется, кроме друзей и родственников исполняемых авторов. Десяток-другой профессионально заинтересованных лиц (журналистов, музыковедов, коллег и т.п.), десяток-другой завзятых меломанов, не упускающих возможности посетить любую новую программу, несколько студентов, несколько случайных лиц, несколько туристов и группа спонсорской поддержки. Не правда ли, знакомая ситуация?

В случае с музыкой Андрея ситуация оказывается как правило принципиально иной. Во-первых, никакой группы спонсорской поддержки. Этот человек никогда не просил и никогда не получал помощи сильных мира сего. Зато на его концерты придут и те, кого не увидишь в академических залах по другому случаю. Кому-то эта публика может показаться из категории случайной. Во-вторых, за редким исключением, отсутствуют профессионально заинтересованные. Фролов всегда в тени. О нем не написано монографий или статей, его творчество не стало камнем преткновения для «вдумчивых исследователей». Будучи человеком незаурядным, Андрей нет-нет да и сам берется за перо в качестве «вдумчивого исследователя». Иногда получаются веши феноменальные. Его слушательская интуиция, его своеобразная ирония и удивительное неумение лукавить всегда вызывают отклик у читателя и не раз послужили поводом для довольно шумных «баталий» в нашей профессиональной среде. Но сам он при этом оставался в тени. Зачем ему бренное, когда он владеет вечным!

О музыке Андрея Фролова можно говорить долго. Это явление. Когда я впервые услышал одно из его ранних ученических произведений (струнный квартет), я был сражен наповал той энергетической мощью, зрелостью чувств и той степенью эмоциональной открытости, которые редко встречаются в музыке в сочетании. Причем и в музыке прошлых веков они столь же редки, как и сегодня. С того момента началась моя творческая дружба с этим автором. Судьбе было угодно через четыре года свести нас вновь: мы оказались на одном курсе консерватории, и наши контакты стали еще плотнее и насыщеннее.

И уже на первом курсе произошло для меня еще одно музыкальное открытие. Я услышал в исполнении Любови и Владимира Жильцовых вокальный цикл на стихи Блока «Нет имени тебе, мой дальний»… и влюбился в эту музыку навсегда. Как мальчишка! По уши!

С тех пор вот уже полтора десятилетия я не представляю себе музыкальной панорамы нашего города без звуковых образов композитора Андрея Фролова. Мое отношение к нему субъективно. Кто-то, услышав его музыку, может не согласиться с нею. И это нормально. Не может быть «общечеловечески ценной» музыки. Джон Кейдж не любил Бетховена, и это было его святое право. Вагнер не любил Брамса, что общеизвестно, однако от этого ни один, ни другой не потеряли. Для кого-то вообще все то, о чем мы дискутируем вокруг музыки в стенах Дубового зала Дома композиторов, звук пустой. Он не воспринимает ничего из того, что здесь звучит. То, что создаем мы, композиторы, к сожалению, имеет весьма узкое поле применения. Но среди тех, для кого наша музыка что-то значит, я думаю, немало будет и таких, кому имя Андрея Фролова сообщит много.

В его музыке, прежде всего, отсутствует всякая поза. Чуждый манифестационности стиль композитора Фролова нельзя отнести к какому-либо течению в современной музыке. Музыковедческое пристрастие многих современных критиков привешивать ярлыки «минимал-, авангард-, экспрессион- и т.п. —измов» ничего не скажет о музыке этого автора. (Впрочем, как и о любой настоящей музыке, которая, думается, существует вне всех этих наукообразных несуразностей от большого интеллекта.) Однако вполне естественно желание внимательного слушателя соотнести обратившую на себя внимание музыку с чем-то вокруг нее. Литература, театр, кино, архитектура и философия находятся, по-моему, не вне, а внутри музыки Фролова. И это главное ее достоинство. Для меня творчество А. Фролова занимает место в ряду таких явлений, как музыка Валерия Гаврилина, с одной стороны, и Александра Локшина, с другой. К этому же ряду парадоксально относятся фильмы Алексея Германа, поэзия Юрия Левитанского и живопись Вячеслава Чеботаря (именно живопись, а не его сверхглобалистский замысел Храма Покаяния). Рискую навлечь на себя критику специалистов, объединяя столь разные по масштабу и ориентации явления в один ряд. Подчеркну, что в этой крайне субъективной ассоциации я вижу непосредственную связь с творчеством А. Фролова — противоречивым, непоследовательным, но бесконечно добрым и ориентированным на Человека. Человек конца века, тысячелетия, русский человек эпохи новой страшной смуты в Отечестве и на планете, обнаженная душа скорбящая. Этим набором символов можно определить удивительный образный строй музыки Фролова.

Вокальные жанры в его музыке занимают особое положение. Это и вокальные циклы, каждый из которых внутренне разрастается до моноспектакля, и симфонии с солирующим голосом, хором или несколькими голосами. Подчас голос обретает инструментальную плоть, словно вливаясь частицей в бесконечную вселенную звуков. Тогда персональная живая окраска человеческого тембра как будто расплывается на фоне инструментальных звучностей, которые, в свою очередь, приобретают некие очеловеченные черты. Иной раз, наоборот, только голос и есть герой, все же остальное лишь фон, декорация действия. В вокальных циклах идет постоянная энергетическая перекачка от голоса к роялю и обратно. Это даже не диалог двоих. Это немыслимая полифония энергий. Я отчетливо слышу, как разговаривает, плачет, бормочет, смеется фортепиано и как, в свою очередь, иногда оттеняет, словно в аккомпанементе, теряющийся в сказочной дымке напоенных воздухом пространств звука голос. Всегда подчеркнуто выразительно слово. Поэзия Маяковского и Тагора, Лермонтова и Шефнера рождает неповторимо индивидуальные музыкальные образы, вне которых спустя некоторое время бывает уже трудно представить себе саму эту поэзию. Так бывает только у настоящих художников. Слово для Андрея не «подтекстовка» музыки, но и музыка не иллюстрирует слово. Одно и другое врастают друг в друга, рождая нечто третье. Это как бардовская песня. В своем жанре она и не поэзия и не музыка. Но и то и другое в единстве.

Еще один жанр стал своего рода визитной карточкой Андрея Фролова. Инструментальный ансамбль и, в первую очередь, струнный квартет оказались той наиболее адекватной чаяниям автора средой, которая вполне вмещает его трудные к передаче замыслы. Автор восьми струнных квартетов, Лирической сюиты для камерного ансамбля, сонаты для скрипки и фортепиано, сюиты «Драматические игры» для экзотического состава обрел в своих камерно-инструментальных сочинениях способность выражать вещи из таких глубин бессознательного, что порой непонятно даже, как это удалось вместить в звуки. При этом никакого вульгарного экспериментирования со звуком, никакого нарочитого поиска новизны ради новизны. Камерные ансамбли А. Фролова — своеобразные исповеди одного человека, как бы растворенного в нескольких голосах. И слушатель постепенно подчиняется магии этой исповеди (которая как жанр, как известно, ни к кому конкретно не обращена: исповедь не может быть удержана, но и не предназначается для собеседования). Бывало, эти сочинения вызывали щемяще беспокойное чувство, словно музыка звучит вовсе не для тебя, и ты здесь ни при чем, она просто есть сама по себе, и все. Но ни разу не оставляла она равнодушным.

Андрей не занимается пропагандой своих произведений. Он человек совершенно кабинетный, предпочитает уединение обществу, не годится ни на роль общественного деятеля, ни на роль популяризатора. Порой он кажется косноязычным. Но стоит прислушаться к нескольким репликам, и уже не оторвешься от его немногословия. Это почти так же, как было на лекциях у Льва Николаевича Гумилева. И такое же кажущееся косноязычие при богатстве мысли вдруг улавливаешь в его музыке. Даже радостно становится: слушаешь музыку, и точно общаешься с ее автором. Какие-то повороты интонации: вот росчерком пера промелькнуло знакомое фроловское «ля-до-соль», а то затрепетал-завибрировал прихотливый изломанный ритм… Какие-то точки формы: кульминация всегда по-фроловски не там, где ты ее ожидаешь, новая мысль не приходит на смену исчерпавшей себя первой, а взрывает первую изнутри, еще не дав ей исчерпаться. Какие-то узнаваемые краски: не минор, а что-то глубже минора, не мажор, а что-то ярче мажора, не tutti, а этакое гипертрофированное divisi.

Но это все опять профессиональные и, может быть, очень личные «тихие радости». Что же до слушателя совсем стороннего, то есть, того, что пришел в Дубовый зал Дома композиторов услышать нечто «для себя» Я думаю, услышит. Нельзя не услышать — не поймать тот посыл энергии, тот сгусток мысли, тот проблеск ОТНОШЕНИЯ КО ВСЕМУ СУЩЕМУ, что отличают каждый опус замечательного питерского композитора. И да поверит мне читатель! Все сказанное не дифирамбы другу и уж никак не иллюстрация к известной басне Крылова про двух далеко не певчих птиц. Я попытался донести свою любовь и веру в то, что, как говорил Маяковский, «если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.»

  006632